News paper - RUSSIAN NEWS

РУССКИЕ НОВОСТИ
Les Nouvelles Russes
№ 30
7 ДЕКАБРЯ 1945
ВЫХОДИТ ПО ПЯТНИЦАМ

Редактор А. Ф. Ступницкий
Адрес Редакции и Конторы: 203, rue St. Honoré — PARIS I. Tél.: OPÉra 01-93

Н. А. БЕРДЯЕВ
Почему Запад не понимает Советской России?

Германская армия продолжает существовать в английской зоне
Сов. правительство разоблачает это нарушение междусоюзных договоров

RUSSIAN NEWS
Les Nouvelles Russes

No. 30
7 December 1945
Published on Fridays

Editor: A. F. Stupnitsky
Editorial Office and Headquarters Address: 203, rue St. Honoré — PARIS I. Tel.: OPÉra 01-93

N. A. Berdyaev
Why Does the West Not Understand Soviet Russia?

The German Army Continues to Exist in the British Zone
The Soviet Government Exposes This as a Violation of Allied Agreements

Why Does the West Not Understand Soviet Russia? 1

Почему Запад не понимает Советской России?

На Западе существует старая нелюбовь к России. Нелюбовь эта в значительной степени была и продолжает быть порождением страха. Россию не любили и боялись потому, что она так огромна, что целая часть света, потому, что она неопредсказуема, несет в себе неограниченные возможности. Её не любили и боялись потому, что она часто была источником реакции, не любят и боятся потому, что она становится источником революций. Но вот, что самое главное – Россию не понимают, и исключений совсем немного. Это верно и по вере, и по знанию о Советской России.

"Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить: У ней особенная стать, В Россию можно только верить."

До сих пор остается верным, что у России "особенная стать" и что её "аршином общим не измерить." Россия претендует создать современный новый социальный строй, не похожий на западные государства. Это старая русская претензия. Она проходит через мысль всего нашего XIX века: в романтической форме она была свойственна славянофильству, в реалистической форме революционному народничеству, которого никогда не предполагало своё будущее подражания западным демократиям.

Начну с примера. Представитель американских профессиональных союзов рабочих недавно восстал против советских профессиональных союзов, обвиняя их в том, что за ними стоит государство, что они не могут признавать свободы стачек и т. п. Это обвинение производит очень правдоподобное впечатление. И все-таки обвинение основано на непонимании, на принятии...

Why Does the West Not Understand Soviet Russia?

In the West, there has long been a deep-seated dislike for Russia. This dislike, to a significant extent, was and continues to be a product of fear. Russia was disliked and feared because it is so vast, because it encompasses an entire part of the world, and because it is unpredictable, harboring unlimited possibilities. It was disliked and feared because it has often been a source of reaction, and it is disliked and feared now because it has become a source of revolutions. But here is the most important point—Russia is not understood, and there are very few exceptions. This is true both in terms of belief and knowledge about Soviet Russia.

“Russia cannot be understood with the mind alone, Nor measured by a common yardstick: It has its own particular stature, In Russia, one can only believe.”

It remains true to this day that Russia has its "own particular stature" and that it cannot be "measured by a common yardstick." Russia claims to create a modern new social order, unlike Western states. This is an old Russian aspiration. It runs through the entire thought of our 19th century: in a romantic form, it was characteristic of the Slavophiles; in a realistic form, it belonged to revolutionary populism, which never envisioned its future as a mere imitation of Western democracies.

Let me start with an example. A representative of American labor unions recently protested against Soviet labor unions, accusing them of being controlled by the state, of not being able to recognize the freedom to strike, etc. This accusation creates a very plausible impression. And yet, the accusation is based on misunderstanding, on a misinterpretation...

The Problem of a Christian State - 1927

Проблема христианского государства - 1927

I.
Вопрос об отношении церкви и государства — вечный вопрос христианского сознания и всегда столь же злобо- дневный вопрос. В разные исторические эпохи по-разному стоял этот вопрос и требовал разного решения. Историче- ский мир движется и развивается. Меняется положение церкви в исторической среде, новый мир предстоит ей, и к нему могут оказаться непригодными старые узы и решения вопроса о взаимоотношении церкви и государства. Христианский Запад в разные более исторические эпохи раздираем был борьбой за церковное устройство, за теократию пап. На Востоке, в православном мире, взаимоотношение церкви и государства строилось иным образом. В Константинополе, в самом центре христианского Востока, отношения церкви и государства шли под знаком взаимного проникновения и синтеза. В византийский период и позднее на православном Востоке церковь отождествлялась с государством и церковной иерархией. Самодержавие было богоустановленным учреждением, православное царство отождествлялось с царством Христа. Это царство Христа на земле имело свои особенности. Ему чужда была идея папского самодержавия. Имелась некая духовная свобода. Поэтому во всем православном мире и позднее церковь всегда сохраняла свою национальную природу. Эта свобода спасала церковь от превращения ее в государственную машину. Православная церковь не властвовала над государством.

(*) Вставка технических затруднений в печатании объяснена неправильно набранными знаками.

(Ред.)

The Problem of a Christian State - 1927

I.
The question of the relationship between the Church and the State is an eternal question of Christian consciousness and has always been a pressing one. In different historical epochs, this question has been posed in different ways and required different solutions. The historical world moves and evolves. The position of the Church within the historical context changes; a new world lies ahead, and the old bonds and solutions to the issue of Church-State relations may no longer be suitable. In different historical epochs, the Christian West was torn apart by the struggle for ecclesiastical order and papal theocracy. In the East, in the Orthodox world, the relationship between the Church and the State was structured differently. In Constantinople, at the very heart of the Christian East, Church-State relations were marked by mutual penetration and synthesis. During the Byzantine period and later in the Orthodox East, the Church was identified with the State and its ecclesiastical hierarchy. Autocracy was considered a divinely established institution, and the Orthodox kingdom was equated with the Kingdom of Christ. This earthly Kingdom of Christ had its own peculiarities. It was foreign to the idea of papal autocracy. There was a certain spiritual freedom. Therefore, throughout the Orthodox world, the Church always retained its national character. This freedom saved the Church from being transformed into a state apparatus. The Orthodox Church did not wield power over the State.

(*) The insertion of technical printing difficulties is explained by incorrectly set characters.

(Editor)

On the Debate about Christianity and Freedom

Правомысліе и свободомыслие
(Къ спорамъ о христіанствѣ и свободѣ.)

I. Диспутъ Религіозно-Философской Академіи съ П. Н. Милюковымъ даетъ поводъ вновь поставить вопросъ о взаимоотношеніи христіанства и свободомыслия. Сторонниковъ свободомыслия безпокоитъ поворотъ къ христіанству въ ихъ собственныхъ рядахъ. И возникаютъ споры о томъ, можетъ ли человѣкъ «лѣваго» направленія, дѣятель свободы, прогресса, социализма, быть христіаниномъ и православнымъ. Насъ, православныхъ христіанъ, этотъ вопросъ тоже интересуетъ, но совсѣмъ съ другой стороны, — намъ интересно, какъ изнутри христіанство опредѣляется отношеніе къ свободѣ мысли и что означаетъ прогрессъ съ христіанской точки зрѣнія. При этомъ заранее нужно сказать, что для насъ всѣ эти принципы свободы, прогресса, социализма подлежатъ суду христіанства, а не христіанство ихъ суду. Когда ставится вопросъ объ отношеніи христіанства къ свободѣ мысли, который и будетъ насъ специально интересовать, то подходъ къ нему возможенъ съ двухъ совершенно разныхъ точекъ зрѣнія. Можно стать на чисто историческую точку зрѣнія и исслѣдовать, какіе фактически были взаимоотношенія между христіанствомъ и свободой мысли въ исторіи. Когда эта точка зрѣнія признается исключительной и высшей, то мы имѣемъ дѣло съ историзмомъ. Но историзмъ не можетъ никакого вопроса рѣшить принципиально. Историзмъ всегда находится въ власти релятивизма и не проникаетъ въ сущность вещей, ему не раскрывается смыслъ. Историзмъ есть подавленность эмпірией. Но возможенъ другой подходъ къ вопросу съ точки зрѣнія раскрытія цѣнности и смысла. Огромную заслугу нѣмецкой идеалистической философіи, несмотря на всѣ ея дефекты, нужно видѣть въ объективномъ различеніи...

Second Page


...ніи этихъ двухъ точекъ зрѣнія и въ утвержденіи правъ философскаго изслѣдованія цѣнности и смысла. Цѣнность и смыслъ вещей не опредѣляются ихъ генезисомъ и исторіей. Правда, нѣмецкій идеализмъ не доходилъ до подлинно онтологическаго изслѣдованія цѣнности и смысла, но онъ все же освобождалъ отъ кошмарной власти историзма. Противники христіанства обычно находятся во власти этого дурного историзма, они подавлены исторической эмпиріей. Для такого рода историзма рѣшающее значеніе имѣетъ тотъ фактъ, что христіанская исторія наполнена насиліями надъ свободой мысли, преслѣдованіями философовъ и ученыхъ, принужденіями въ дѣлахъ вѣры.

Человѣческіе грѣхи, столь искажающіе христіанство въ исторіи, заслоняютъ для нихъ божественную истину христіанства. Христіанство въ его цѣнности и смыслѣ исчезаетъ для нихъ вследствіе того, что они подавлены христіанами, явленными въ грубой исторической эмпиріи.

Я не считаю для нашей темы принципіальнымъ и существеннымъ вопросъ о христіанскихъ насиліяхъ надъ мыслию и вѣрой. Церковь не имѣетъ въ своемъ распоряженіи никакихъ орудій насилія, она можетъ ихъ заимствовать лишь у государства. И потому вопросъ этотъ, столько безпокоящій людей вѣнѣцкихъ отрицателей, долженъ быть отнесенъ къ другой темѣ, темѣ объ отношеніяхъ Церкви и государства. Съ чисто христіанской, церковной точки зрѣнія недопустимы ограниченія свободы мысли, недопустимо пользованіе орудіями государственного принужденія въ духовной жизни.

Но вопросъ этотъ долженъ быть отклоненъ при обсужденіи нашей темы. Да и въ наше время вопросъ этотъ является анахронизмомъ. Мы живемъ въ эпоху, когда не христіане совершаютъ насиліе, а надъ христіанами совершаютъ насиліе, когда христіанская вѣра не преслѣдуетъ, а преслѣдуется. Христіане никого уже не могутъ сажать въ тюрьмы и казнить, скорѣе ихъ будутъ сажать въ тюрьмы и казнить. Въ Россіи сейчасъ христіан сажаютъ въ тюрьмы, казнятъ и принуждаютъ къ материалистическому образу мысли. Въ Франціи, гдѣ никого не сажаютъ въ тюрьмы и не казнятъ за вѣру и мысль, гдѣ есть вѣнѣшняя свобода, внутренне христіанство гонимо. Въ Совѣтской Россіи вѣрующій католикъ не можетъ быть профессоромъ. Господствующее общественное мнѣніе угнѣтаетъ церковь и вѣру, преслѣдуетъ ее презрѣніемъ и насмѣшкой. И такъ, пови...

Right-Mindedness and Free-Thinking
(On the Debate about Christianity and Freedom)

I.

The discussion at the Religious-Philosophical Academy with P.N. Milyukov provides an occasion to once again address the question of the relationship between Christianity and free-thinking. Advocates of free-thinking are troubled by the turn toward Christianity within their own ranks. This raises debates about whether a person of "leftist" persuasion—a proponent of freedom, progress, and socialism—can also be a Christian and an Orthodox believer. For us, Orthodox Christians, this question is also of interest, but from an entirely different perspective. We are interested in how Christianity, from within, defines its relationship to freedom of thought and what progress means from a Christian point of view.

At the outset, it must be stated that for us, all these principles of freedom, progress, and socialism are subject to the judgment of Christianity, and not the other way around—Christianity is not subject to their judgment.

When the question arises about the relationship of Christianity to freedom of thought—which will be the focus of our inquiry—it can be approached from two fundamentally different perspectives. One can adopt a purely historical perspective and investigate what the actual historical relationships between Christianity and freedom of thought have been. When this perspective is recognized as the sole and supreme one, we are dealing with historicism. But historicism cannot resolve any question fundamentally. Historicism is always under the sway of relativism and does not penetrate to the essence of things; it is incapable of revealing meaning. Historicism is the suppression of meaning by empiricism.

However, another approach to the question is possible, one that seeks to uncover value and meaning. The enormous contribution of German idealistic philosophy, despite all its defects, must be recognized in its objective differentiation...

Second Page

On the Nature of Russian Religious Thought in the 19th Century

О характерѣ русской религіозной мысли XIX-го вѣка

I.

Мотивы русской христіанской мысли XIX вѣка не были еще достаточно оцѣнены. Въ ней была неразрѣшенная проблематика, которая передастся вѣкамъ послѣдующимъ. XIX вѣкъ былъ у насъ вѣкомъ раздвоеннымъ и расколотымъ, нецѣльнымъ и безконечнымъ, вѣкомъ наростающей революціи. Но то былъ великій вѣкъ, вѣкъ расцвѣта русской духовной культуры, вѣкъ великой русской литературы, не только равной величайшимъ литературамъ міра, но въ некоторыхъ точкахъ и превышающей ихъ. Только XIX вѣкъ былъ у насъ вѣкомъ мысли и слова. До него народъ русский былъ народомъ почти безмѣсленнымъ и безсловеснымъ.

Мысль наша была лишь въ невъраженной потенціи, слово лишь внутреннимъ. До Петра древняя Русь знала высокую пластическую культуру, зодчествѣнную, культуру быта и исключительно народную литературу. Были у насъ великие святые и культъ святости. Но мысли религиозной, богословской и философской у насъ не было, Русь не пробудилась еще для мысли. Православный міръ долгiя столѣтія жилъ въ сні мысли. Православіе пережило лишь вѣкъ патристики, но не имѣло своего вѣка схоластики, не пережило того возрожденія мысли, которое на Западѣ произошло еще въ глубинѣ средневѣковья.

Православная мысль въ допетровской Руси связана была исключительно съ религиозной миссіей русского государства, съ обоснованіемъ идеи русского православного царства. Таковъ инокъ Филофей съ его идеей Москвы какъ третьяго Рима, Іосифъ Санинъ, Іоаннъ Грозный. Издревле уже, еще въ русскомъ средневѣковьи пробуждаются исторіософические мотивы мысли, которые будутъ столь характерны для нашего XIX вѣка.

On the Nature of Russian Religious Thought in the 19th Century

I.

The themes of Russian Christian thought in the 19th century have not yet been sufficiently appreciated. Within it lay unresolved issues, which would be passed down to subsequent centuries. The 19th century in Russia was a time of division and fragmentation, of incompleteness and uncertainty, and of a growing revolutionary spirit. Yet it was also a great century, a century of the flourishing of Russian spiritual culture, a century of great Russian literature—literature that was not only equal to the greatest literatures of the world but, in some respects, even surpassed them. Only in the 19th century did we have an age of thought and word. Before that, the Russian people were almost devoid of ideas and words, seemingly mute and thoughtless.

Our thought existed only in latent potential, and our word was purely internal. Before Peter the Great, ancient Rus' had a highly developed plastic culture, particularly in architecture, as well as a culture of everyday life and a uniquely national literature. We had great saints and a strong cult of holiness. But there was no religious, theological, or philosophical thought; Rus' had not yet awakened to the realm of ideas.

The Orthodox world lived for centuries in a kind of intellectual slumber. Orthodoxy had experienced its patristic age, but it never had its scholastic age and did not go through the same intellectual revival that occurred in the depths of the medieval West.

Orthodox thought in pre-Petrine Russia was closely tied to the religious mission of the Russian state, rooted in the justification of the idea of a Russian Orthodox kingdom. Such was the worldview of the monk Philotheus, with his idea of Moscow as the Third Rome, and of figures like Joseph of Volotsk and Ivan the Terrible. Even in medieval Russia, the seeds of historiosophical (philosophy of history) thought began to emerge, motifs that would become so characteristic of our 19th century.

On Freedom and the Dignity of the Word

Н. Бердяев
О свободе и достоинстве слова.

I.

Когда с пафосом говорят о завоеваниях свобод революции, то прежде всего должны бы иметь в виду те права человека, которые не могут быть от него отняты ни во имя каких благ земных. Но об этих священных и неотъемлемых правах человека менее всего у нас думают и менее всего заботятся. Пафос освобожденного человека исчез в стихии русской революции. Есть большие основания думать, что русские не любят свободы и не дорожат свободой. Наша так называемая "революционная демократия" одержима страстью к равенству, какой еще не видел мир, под свободой же она понимает право насилия над соседями во имя своих интересов, произвол во всеобщем уравнении. Во имя равенства она готова у нас истребить какую угодно свободу.

И нравственный источник отрицания прав, гарантирующих свободу, нужно искать в слабости сознания обязанностей и в неразвитости личного достоинства. Права человека предполагают прежде всего обязанности человека. Без сознания обязанностей хранить священное право ближнего ни о каких правах нельзя серьезно говорить, все права будут раздавлены. Но русское революционное сознание мощно отрицает обязанности человека, оно строит нравственную пустоту на притязаниях человека. И тот, в ком притязания и требования сильнее обязанностей и долга, тот нравственно теряет свои права, тот нравственно хоронит свою свободу. В русском революционно-демократическом душевном облике совершенно померкло чувство вины, свойствен-

N. Berdyaev
On Freedom and the Dignity of the Word

I.

When people speak with great fervor about the freedoms won by the revolution, they should first and foremost consider those human rights that cannot be taken away from anyone, no matter the earthly benefits at stake. Yet it is precisely these sacred and inalienable rights of a person that receive the least attention and care in our country. The fervor for the liberated individual has vanished in the chaos of the Russian revolution. There is ample reason to believe that Russians neither love freedom nor cherish it. Our so-called "revolutionary democracy" is consumed by a passion for equality, unparalleled in the world, and it defines freedom as the right to exercise violence against neighbors in the name of its own interests, imposing a universal leveling. In the name of equality, it is prepared to destroy any kind of freedom.

The moral source of this denial of rights, which guarantee freedom, lies in the weakness of the sense of duty and the underdevelopment of personal dignity. Human rights presuppose, above all, human duties. Without the awareness of the duty to safeguard the sacred rights of others, no meaningful discussion of rights is possible, and all rights will inevitably be crushed. However, Russian revolutionary consciousness strongly rejects the idea of human duty, constructing a moral void upon the demands of the individual. And the one whose demands and claims outweigh their sense of duty and obligation morally loses their rights and buries their own freedom. In the Russian revolutionary-democratic mindset, the sense of guilt has completely faded, characteristic...

On the Prophetic Mission of Word and Thought

О прорфетической миссии слова и мысли
(К пониманию свободы)

Происходивший в Париже (в августе 1935 года) интернациональный съезд писателей наводит на печальные мысли о социальном значении лжи. Я имею тут в виду не сознательную лично-корыстную ложь, а ложь, признанную социально полезной в борьбе. Прагматическая философия учила, что истина узнается по её полезности для жизни. Но с гораздо большим основанием можно было бы учить о полезности для жизни лжи, о прагматическом характере лжи. Истина гораздо менее полезна в борьбе, чем ложь.

Коммунисты делят мир на две части, на два лагеря. Это деление, совершенно ложное с точки зрения истины, оказывается очень полезным в борьбе. Ложь несет социально полезную функцию. Деление на два лагеря есть деление чисто военное. Оно заинтересовано не в истине, а в полезности для победы. Сейчас мир делят на два лагеря — коммунизм и фашизм, и предлагают сделать выбор. Вы обязаны быть коммунистом или фашистом, вы являетесь фашистом уже тем самым, что вы не коммунист. Под знаком этого деления в сильной степени стоял съезд писателей. Чтобы бороться за свободу слова и культурного творчества против насилий фашизма, особенно фашизма немецкого, объединились с коммунистами.

И, это, конечно, свидетельствует о политической организованности съезда, о зависимости писателей от международной политики, о прагматической полезности условной лжи. В действительности, если интересоваться чистой правдой, то нужно признать, что коммунизм и фашизм — враги, которые как две капли воды похожи друг на друга. Это явления одного порядка. Я предпочитаю коммунизм фашизму по многим причинам, но и тот и другой есть...

Second Page


явление господства масс, выдвигающих своих вождей, есть коллективизация сознания и совести, отрицание ценности человеческой личности и свободы духа, абсолютизация государства, которое является тоталитарным, примат государственного, экономического и технического строительства над творчеством культуры, допущение каких угодно средств для реализации своих целей. Сталинизм есть несомненное перерождение коммунизма в своеобразный русский фашизм. В сталинизме свободы во всяком случае не больше, чем в гитлеризме, слово и мысль совершенно подавлены.

Критерий истины и там и здесь не в личной совести и сознании, а в коллективной совести и сознании. И коммунизму и фашизму, как системам имперсоналистическим, противоположен персонализм, признающий верховную ценность всякой человеческой личности, свободу личной совести, мысли и слова. Это и есть настоящее противоположение.

И совершенно также персонализм противоположен капиталистическим системам, превращающим человеческую личность в вещь и средство. Именно персонализм интересуется истиной по существу, хотя бы она была безполезной и даже вредной. Даже христианство сумели превратить в социально полезную ложь. Это и есть дело Великого Инквизитора.

Возможно, что принятие чистой истины христианства не только не оказалось бы полезным для организации жизни в этом мире, но привело бы к разрушению и распадению этого мира. Этой чистой истины требует персонализм, который и есть единственная последовательная революция.

Совершенно ясно, что на съезде происходило непрерывное недоразумение по вопросу о свободе. Западно-европейское понимание свободы, связанное с традициями гуманизма, и советско-коммунистическое понимание совершенно разные вещи. Поэтому только и возможна стала такая ложь, как убеждение многих французских писателей в существовании в Советской России свободы творчества.

Поэтому писатели всех стран, соединившиеся для защиты свободы творчества против насилий над словом и мыслью, не протестовали против отрицания свободы в Советской России. Коммунистическая Россия есть по преимуществу страна принудительного, сверху организованного един...

On the Prophetic Mission of Word and Thought
(Toward Understanding Freedom)

The international congress of writers held in Paris (in August 1935) prompts somber reflections on the social significance of lies. Here, I am not referring to deliberate, self-serving lies but to lies that are deemed socially useful in the struggle. Pragmatic philosophy taught that truth is determined by its usefulness for life. However, it would be far more justifiable to teach about the usefulness of lies for life, about the pragmatic character of falsehood. Truth is far less useful in the struggle than lies.

Communists divide the world into two parts, into two camps. This division, which is completely false from the standpoint of truth, proves to be very effective in the struggle. Lies serve a socially useful function. The division into two camps is purely a military one. It is not concerned with truth but with utility for victory. Today, the world is divided into two camps—communism and fascism—and one is forced to choose. You must either be a communist or a fascist; you are considered a fascist simply because you are not a communist. This division strongly influenced the congress of writers. In order to fight for the freedom of speech and cultural creativity against the violence of fascism, especially German fascism, they united with the communists.

This, of course, demonstrates the political organization of the congress, the dependence of writers on international politics, and the pragmatic usefulness of conditional falsehoods. In reality, if one were to seek pure truth, one would have to admit that communism and fascism are enemies who resemble each other like two drops of water. These are phenomena of the same order. I prefer communism to fascism for many reasons, but both are...

Second Page

The phenomenon of the dominance of the masses, who elevate their leaders, is the collectivization of conscience and consciousness, the denial of the value of the human person and the freedom of the spirit, the absolutization of the state, which becomes totalitarian, prioritizing state, economic, and technical construction over cultural creativity, and the use of any means to achieve its goals. Stalinism is undoubtedly a degeneration of communism into a peculiar Russian fascism. In Stalinism, there is no more freedom than in Hitlerism; speech and thought are entirely suppressed.

The criterion of truth, both there and here, is not in personal conscience and consciousness but in collective conscience and consciousness. Personalism, which acknowledges the supreme value of every human person, the freedom of individual conscience, thought, and speech, stands in opposition to both communism and fascism, as impersonalist systems. This is the true opposition.

Personalism is also fundamentally opposed to capitalist systems, which transform the human person into a thing and a means. It is personalism that is genuinely concerned with truth, even if that truth is useless or even harmful. Even Christianity has been turned into a socially useful lie. This is the work of the Grand Inquisitor.

It is possible that the acceptance of the pure truth of Christianity would not only fail to be useful for organizing life in this world but would lead to its destruction and disintegration. This pure truth is what personalism demands, and it is the only truly consistent revolution.

It is perfectly clear that at the congress, there was a continuous misunderstanding regarding the question of freedom. Western European understanding of freedom, tied to the traditions of humanism, and Soviet-communist understanding of freedom are entirely different things. This is why it became possible for such a lie to arise, as in the conviction of many French writers in the existence of creative freedom in Soviet Russia.

Thus, writers from all countries, united in defense of creative freedom against violence against speech and thought, did not protest against the denial of freedom in Soviet Russia. Communist Russia is, above all, a country of coercive, top-down organized unity...

On the Paths of Willpower Discipline

Н. Бердяев

О путях дисциплины воли
(О кн. Лямоновского: "Volonté et liberté")

Бывают книги, не отличающиеся особенной творческой оригинальностью, остротой мысли или иной талантливостью изложения, но удивительно попадающие в центральную точку духовных интересов, удивительно своевременные. К таким книгам принадлежит книга польского философа Лямоновского "Volonté et liberté", в этом году появившаяся в издательстве Алькана. Вокруг проблем воли и свободы группируются самые жизненные духовные интересы. Мы вступили в период напряженного и страстного искания путей дисциплины воли, религиозного закала личности. В сознании философии воли, свободы и ответственности начинает побеждать философия безволия, необходимости и безответственности. И в жизни вседневной дисциплина воли должна победить недисциплинированный хаос и анархию. Мы должны проникнуться сознанием, верующим в духовную силу личности, в власть внутреннюю над внешним. Вопрос о путях возрождения дисциплины воли особенно остро стоит для славян и русских, так как безволие и недисциплинированность есть болезнь нашей расы. И от болезни этих нельзя искать излечения во внешних условиях, нельзя тут целиком полагаться на социальную среду. Всякое национальное и социальное возрождение должно проходить через религиозное возрождение личности, через волю к религиозной дисциплине. Всякий реагирующий путь идет от личности и через личность, обращен к той...

N. Berdyaev

On the Paths of Willpower Discipline
(On Lyanomovsky's book: "Volonté et liberté")

There are books that do not stand out for their particular creative originality, sharpness of thought, or any other talent in presentation, yet they strikingly hit the central point of spiritual interests and are remarkably timely. Such a book is the work of the Polish philosopher Lyanomovsky, Volonté et liberté, published this year by Alcan. Around the problems of will and freedom, the most vital spiritual interests converge.

We have entered a period of intense and passionate searching for paths to the discipline of will, the religious strengthening of personality. In the consciousness of the philosophy of will, freedom, and responsibility, the philosophy of weakness, necessity, and irresponsibility is beginning to be overcome. In everyday life, too, the discipline of will must conquer the undisciplined chaos and anarchy.

We must imbue ourselves with a consciousness that believes in the spiritual power of personality, in inner authority over the external. The question of the paths to the rebirth of willpower discipline is particularly acute for Slavs and Russians, as weakness of will and lack of discipline are the diseases of our race. And these diseases cannot be cured by external conditions alone; one cannot rely entirely on the social environment. Any national and social revival must pass through the religious revival of the individual, through the will to religious discipline. Every reactive path begins with the individual and passes through the individual, directed toward that...

On Political and Social Revolution

Н. Бердяев
О политической и социальной революции.

I.

В такое время, как наше, многие слова употребляются не критически и без определенного реального содержания. Словесные лозунги соответствуют известным настроениям и потому приобретают силу, но строго смысла и содержания они могут быть лишены. Сейчас очень злоупотребляют выражениями "политическая" и "социальная" революции и на этом противоположении ориентируют разные точки зрения. Утверждают, что в России произошла "исключительно" политическая революция, другие же требуют, чтобы политическая революция была продолжена в сторону социальной и на этом основании видят путь задним.

Для тех, которые стоят на второй точке зрения, революция только начинается, она еще впереди, пройден лишь первый подготовительный этап, за которым должны следовать дальнейшие этапы социально-классовой революционной борьбы. Социал-демократы не в силах выдержать последовательно точки зрения социальной революции и даже у г. Ленина она представлена не в совсем чистом виде. Сами же социал-демократы очень любят говорить, что русская революция — буржуазная, а не пролетарская и не социалистическая, и по поводу происходящего беспрестанно упоминают об "буржуазной ограниченности". И они же настаивают, что эту буржуазную революцию одержал рабочий класс, и что он должен в ней господствовать.

Если под выражением "социальная революция" нужно понимать социалистическую революцию, то остается непонятным, как можно по существу буржуазную революцию прев...


Here’s the translation of the transcribed text:

N. Berdyaev
On Political and Social Revolution

I.

In times like ours, many words are used uncritically and without any specific real content. Slogans correspond to certain moods and thus gain strength, but they can be devoid of strict meaning and substance. Currently, there is much misuse of the terms "political" and "social" revolution, and different viewpoints are oriented around this opposition. Some claim that what occurred in Russia was "exclusively" a political revolution, while others insist that the political revolution must be followed by a social one, seeing this as the correct path forward.

For those who hold the second viewpoint, the revolution is only just beginning; what has passed is merely the first preparatory stage, and further stages of socio-class revolutionary struggle must follow. Social Democrats are unable to consistently adhere to the standpoint of a social revolution, and even in Lenin’s case, it is not presented in a completely pure form. Social Democrats themselves are very fond of saying that the Russian revolution is bourgeois, not proletarian or socialist, and they constantly refer to its "bourgeois limitations."

At the same time, they insist that it was the working class that carried out this bourgeois revolution and that the working class must dominate it.

If by "social revolution" one means a socialist revolution, it remains unclear how a fundamentally bourgeois revolution can be transformed into...

On the Difficulties of Religious Work Among Orthodox Youth

О трудностях религиозной работы среди православной молодежи.

Я буду говорить главным образом о русской православной молодежи, которую лучше всего знаю. Но многое будет иметь отношение и к православному миру вообще. Трудности движения православной молодежи связаны с историческими судьбами православия и нынешним его кризисом. Христианский мир Востока был длительное время отделен и изолирован от христианского мира Запада и от происходящих в нем движений. Православные народы на Балканах долгое время жили под чужеземным игом. И это наложило отпечаток на жизнь духовно верующих, и на их социальный быт. Внутри православной церкви в России, в самой большой православной стране, вся внешняя социальная организация церкви в значительной степени определялась государственной властью. Православные миряне, которые духовно были свободнее, чем в католичестве и менее зависимы от церковной иерархии, не привыкли к социальной активности и к ответственности за судьбы церкви. Слишком много делалось за них государственной властью.

Мировое христианское движение молодежи вышло из протестантского, по преимуществу, англо-саксонского мира. Православная молодежь не принимала активного участия в его первых стадиях. И она входит в него только теперь, когда православная церковь переживает глубокий кризис, когда катастрофическим путем разрушается ее монополия власти в христианском государстве, а монастырей, со всем строем социальным укладом. Православная молодежь не может войти в мировое движение, не внося в него своих ве...

On the Difficulties of Religious Work Among Orthodox Youth

I will primarily speak about Russian Orthodox youth, whom I know best. However, much of what I say will also apply to the broader Orthodox world. The challenges facing the Orthodox youth movement are tied to the historical fate of Orthodoxy and its current crisis. The Christian world of the East was, for a long time, separated and isolated from the Christian world of the West and the movements occurring there. The Orthodox peoples of the Balkans lived for many years under foreign rule, which left its mark on the spiritual life of believers and their social conditions.

Within the Orthodox Church in Russia—the largest Orthodox country—the external social organization of the Church was, to a significant extent, shaped by state authority. Orthodox laypeople, who were spiritually freer than their Catholic counterparts and less dependent on the Church hierarchy, did not develop a habit of social activism or a sense of responsibility for the Church's fate. Too much was done for them by the state.

The global Christian youth movement originated predominantly in the Protestant, Anglo-Saxon world. Orthodox youth did not take an active part in its early stages. And they are only now entering this movement, at a time when the Orthodox Church is experiencing a profound crisis, when its monopoly on power in Christian states is being catastrophically dismantled, along with the monasteries and their entire social structure. Orthodox youth cannot join the global movement without bringing their own...

DIFFICULTIES OF RELIGIOUS WORK AMONG THE RUSSIAN YOUTH 2

DIFFICULTIES OF RELIGIOUS WORK AMONG THE RUSSIAN YOUTH
by Nicholas Berdiaeff

The difficulties of organizing religious work among the Russian Orthodox Youth are diverse and they are mainly connected with the historical past of Orthodoxy and its present crisis. Previously all outward social activity of the Church in Russia was almost exclusively in the hands of the state, with the result that the Orthodox laymen, while enjoying greater spiritual freedom than Catholics and depending less upon the Church hierarchy, had grown neglectful as to their own responsibility and duty towards the Church. The Russians had acquired too much the habit of accepting things for granted, for their Government, in this field, did too much for them.

The World’s Christian Youth Movement sprang up on Protestant soil, mainly in the Anglo-Saxon world, and the Russians living in their isolation had at first, more or less completely, ignored it. Only after the fall of the monarchy and the abrupt end of the old order did the Orthodox youth come in real contact with the Y.M.C.A. And at the beginning this and similar Christian organizations were eyed with a certain amount of suspicion and diffidence. The suspicion of the Russians was due to the fact that no such movement had ever existed in Russia. However, once in close contact with the Y.M.C.A., all misgivings were soon removed. The homeless Russian youth, though uprooted from its own native soil, discovered that in the Y.M.C.A. work it too had its own contribution to make. These leaderless and economically ruined young people possessed one great gift for the West, namely, their spiritual wealth. In offering this contribution all political dissensions were forgotten and the field of Christian Youth Movement became the one centre of active cooperation between the Russian émigrés and the youth of the West. Here the "right" and the "left" were, and are working together peaceably on a common basis.

The Difficulties of Religious Action in the Environment of Orthodox Youth 3

DE LA JEUNESSE ORTHODOXE

Nicholas Berdiaeff

Je parlerai tout spécialement de la jeunesse orthodoxe russe, c'est celle que je connais le mieux, mais ce que je dirai se rapportera souvent aussi bien à l'ensemble du "monde orthodoxe." Les difficultés du mouvement (religieux) de la jeunesse orthodoxe dépendent du passé historique de l'Église orthodoxe et de sa crise actuelle. Durant une longue série de siècles le monde chrétien de l'Orient a été isolé du monde chrétien de l'Occident et des mouvements qui s'accomplissaient au sein de ce dernier. Aux Balkans les églises orthodoxes ont vécu longtemps sous le joug des Turcs. Intérieurement l'Orthodoxie accumulait un fonds d'énergie spirituelle qui toutefois n'était pas suffisamment réalisée en dehors.

En Russie — le plus grand État orthodoxe — l'Église orthodoxe était étroitement liée à l'État, à la monarchie. Tel était l'héritage de Byzance. Intérieurement la vie spirituelle de l'Église ne dépendait pas de l'État, mais son organisation sociale extérieure était grandement déterminée par l'État. Les laïques orthodoxes, qui étaient plus libres spirituellement que les catholiques et moins soumis à la hiérarchie ecclésiastique, n'étaient pas habitués à l'activité sociale et ne se sentaient pas responsables des destinées de l'Église. Le gouvernement s'était par trop chargé de tout faire pour eux.

Le mouvement chrétien mondial de la jeunesse a pris naissance au sein du monde protestant dans les pays anglo-saxons surtout. La jeunesse orthodoxe n'avait pris aucune part active au mouvement durant ses premières étapes. -- Elle s’était associée à ce mouvement au moment même où l’Église orthodoxe passait par une crise profonde où les anciens liens séculaires qui l’unissaient à l’État chrétien, à la monarchie, aux mœurs et usages de la vie sociale du vieux temps, étaient brisés catastrophiquement. La jeunesse orthodoxe russe ne saurait participer au mouvement chrétien mondial sans y apporter ses propriétés distinctives confessionnelles et nationales, elle ne pourrait se borner à s’assimiler passivement tous les traits élaborés par d’autres confessions et d’autres nationalités. Mais c’est là qu’une très grande difficulté va surgir. Il n’existe pas de tradition orthodoxe du mouvement chrétien de la jeunesse. C’est une manifestation nouvelle et créatrice, dont les traditions sont encore à créer.

Mais la jeunesse russe émigrée est effrayée par cette absence de tradition et manque souvent de courage pour prendre l’initiative créatrice. L’extrême droite de la société orthodoxe intimide les jeunes en leur reprochant de trahir les traditions orthodoxes et en leur inspirant un sentiment de méfiance envers les confessions occidentales.

La crise que subit l’Église orthodoxe après l’effondrement de l’État orthodoxe à la suite de la révolution réagit sur le mouvement chrétien de la jeunesse orthodoxe. On sent vivement que l’attitude de l’Église orthodoxe russe ne favorisait pas assez l’activité créatrice culturelle et sociale.

Cette crise trouverait plus aisément sa solution si la jeunesse orthodoxe pouvait comprendre définitivement qu’il n’est plus de retour à l’ancien régime, aux anciennes relations entre l’État et l’Église. Les tendances de restauration et de réaction étaient très fortes il y a quelques années dans les milieux de la jeunesse émigrée russe orthodoxe.

Et ces tendances l’empêchent de comprendre les nouvelles tâches d’activité créatrice qui se posent devant l’Église et le monde chrétien. Actuellement ces tendances, considérablement affaiblies, sont en décroissance. Et la participation même de...

The Difficulties of Religious Action in the Environment of Orthodox Youth
Nicholas Berdiaeff

I will speak specifically about Russian Orthodox youth, as it is the group I know best, but what I will say also applies broadly to the entire "Orthodox world." The difficulties of the (religious) movement of Orthodox youth stem from the historical past of the Orthodox Church and its current crisis. Over a long series of centuries, the Christian world of the East was isolated from the Christian world of the West and from the movements that were taking place within it. In the Balkans, the Orthodox churches lived for a long time under the yoke of the Turks. Internally, Orthodoxy accumulated a reserve of spiritual energy, which, however, was not sufficiently realized externally.

In Russia — the largest Orthodox state — the Orthodox Church was closely tied to the state, to the monarchy. This was the heritage of Byzantium. Internally, the spiritual life of the Church did not depend on the state, but its external social organization was largely determined by the state. Orthodox laypeople, who were more spiritually free than Catholics and less subject to the ecclesiastical hierarchy, were not accustomed to social activity and did not feel responsible for the destinies of the Church. The government had taken on too much responsibility for doing everything on their behalf.

The global Christian youth movement originated primarily within the Protestant world, particularly in Anglo-Saxon countries. Orthodox youth had not played an active role in the movement during its early stages. It only joined this movement at a time when the Orthodox Church was going through a profound crisis, during which the old secular ties binding it to the Christian state, to the monarchy, and to the social customs and practices of the old times were catastrophically broken. Russian Orthodox youth cannot participate in the global Christian movement without contributing its own distinctive confessional and national characteristics; it cannot simply assimilate passively into all the traits developed by other denominations and nationalities.

But this is where a significant difficulty arises: there is no Orthodox tradition of a Christian youth movement. It is a new and creative manifestation, whose traditions have yet to be established. However, the Russian émigré youth are often intimidated by this lack of tradition and frequently lack the courage to take creative initiative. The far-right elements within the Orthodox community intimidate young people by accusing them of betraying Orthodox traditions and instilling in them a sense of distrust toward Western denominations.

The crisis experienced by the Orthodox Church after the collapse of the Orthodox state following the revolution has also affected the Christian movement of Orthodox youth. It is keenly felt that the attitude of the Russian Orthodox Church has not sufficiently encouraged creative cultural and social activity.

This crisis would find an easier resolution if Orthodox youth could definitively understand that there is no return to the old regime, to the former relations between the state and the Church. The tendencies toward restoration and reaction were very strong a few years ago within the circles of émigré Russian Orthodox youth.

These tendencies prevent them from understanding the new tasks of creative activity that confront both the Church and the Christian world. Currently, these tendencies, though significantly weakened, are in decline. And even participation in...

On the book by Prince Evgeny Trubetskoy 1

"Русская Мысль"
Сентябрь 1913 г.
О земном и небесном утопизме.
(по поводу кн. кн. Евгения Трубецкого "Миросозерцание Вл. Соловьева" Т. 1 и 2 журн. "Путь")

Подобно другим культурным народам, и мы начинаем заниматься своими великими людьми. Вл. Соловьев, не так давно еще совсем одинокий и непонятый, становится в центре духовного внимания. Вокруг его неразгаданной личности образуется что-то вроде легенды. О нем много начинают писать с разных сторон. Скоро будут дела литература о Вл. Соловьеве. И нельзя не признать, что духовное влияние его все растет. Появление двухтомной работы кн. Е. Трубецкого "Миросозерцание Вл. Соловьева" как нельзя более своевременно. Работа кн. Е. Трубецкого должна принести пользу не только в деле литературы о Соловьеве, но и вообще в деле изучения и нашей религиозно-философской литературы. Кн. Е. Трубецкой ставит самые коренные вопросы религиозной философии и сознательно, с глубоким чувством ответственности, подходит к Вл. Соловьеву.

Кн. Е. Трубецкой, хотя и явный почитатель Вл. Соловьева, далеко не является его апологетом. Его трактовка критическая, и он ведет своего рода полемику с Вл. Соловьевым, особенно в первой части своей книги. Он подчеркивает, что философия Соловьева остается во многом недостаточно развитой и полной антиномий, которые нуждаются в дальнейшем разрешении.

В книге кн. Е. Трубецкого прежде всего поражает прозрачная аристотелевская ясность мысли и стиля. Так теперь уже не пишут, это старая, хорошая манера мыслить и излагать. Современный человек слишком сложен и противоречив, и ему чужда ясность. В стиле современного философа произносятся какие-то злые шипы, какая-то необозримая и непобедимая антиномичность. Боюсь, что ясность мысли кн. Трубецкого покупается некоторыми упрощениями, обходом темных ее провалов .КН.Е.Трубецкой хочет очистить В.Соловь ...

"Russian Thought"
September 1913
On Earthly and Heavenly Utopianism
(On the book by Prince Evgeny Trubetskoy "The Worldview of Vl. Solovyov" Volumes 1 and 2, "The Way" Journal)

Like other cultured nations, we too are beginning to engage with our great figures. Vladimir Solovyov, who not long ago was entirely solitary and misunderstood, is now at the center of spiritual attention. Around his enigmatic personality, something resembling a legend is forming. Many are beginning to write about him from various perspectives. Soon, literary works about Vladimir Solovyov will become a whole field. And it is undeniable that his spiritual influence continues to grow. The appearance of the two-volume work by Prince Evgeny Trubetskoy, "The Worldview of Vl. Solovyov," could not be more timely. Prince Trubetskoy's work should be of great benefit not only in terms of literature on Solovyov but also in the broader field of studying our religious-philosophical literature. Prince Trubetskoy raises the most fundamental questions of religious philosophy and approaches Vladimir Solovyov with a deep sense of responsibility.

Prince Trubetskoy, though an obvious admirer of Solovyov, is by no means his apologist. His treatment is critical, and he engages in a kind of polemic with Solovyov, particularly in the first part of his book. He emphasizes that Solovyov’s philosophy remains in many respects underdeveloped and full of antinomies that require further resolution.

What is most striking in Prince Trubetskoy’s book is the transparent, Aristotelian clarity of thought and style. Such clarity is rare now; this is an old, admirable manner of thinking and presenting ideas. The modern person is too complex and contradictory, alien to such clarity. In the style of the modern philosopher, there is always a hint of venom, an endless and insurmountable antinomy. I fear that Prince Trubetskoy’s clarity of thought comes at the cost of certain simplifications, by bypassing some of the darker depths of the subject.

Prince Trubetskoy seeks to clear away the obscure depths of Solovyov’s...

ORTHODOXY AND HUMANITY on Florovsky

ОРТОДОКСИЯ И ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ
(Прот. Георгий Флоровский. Пути русского богословия. 1937. YMCA-PRESS.)

Книга о. Георгия Флоровского названа неверно, нужно было назвать «Безумство русского богословия» и даже в виду широтаго захвата книги «Безумство русской мысли» или «Безумство русской духовной культуры». Книга имеет ряд качеств: новизна темы, на которую у нас не было книг, написана она самостоятельно, хотя и в высоко искусственном стиле, читается с большим интересом, в ней есть взволнованность и эмоциональность, которые автор так осуждает, в ней есть удачные характеристики, есть независимость мысли, обнаруживается огромная знание, общая ученость, в конце книги есть ценная библиография, занимающая более пятнадцати страниц.

В о. Флоровский чувствуется исключительное умственное утончение, хотя он не дает истинной нити и проблемы. Такая книга могла быть написана лишь после войны и революции. Все духовно реакционное о. Г. Флоровский в сущности одобряет, но с оговорками и с требованием большей умственной утонченности. Впрочем политическая реакционность не играет никакой роли в книге. Автору как-будто бы чужда идея связи православия со священной монархией. Это есть реакция против человека и человечности столь характерная для нашей эпохи, требование внутреннего порядка и устойчивости. Но в самом авторе устойчивости не чувствуется, в нем чувствуется безумное беспокойство об ортодоксальности. Реакция против человеческого принимает форму страстной реакции против романтизма. При этом категория романтизма оказывается столь обширного захвата, столь универсальной, что романтизм объявляется даже в...

ORTHODOXY AND HUMANITY
(Prot. Georgy Florovsky. The Ways of Russian Theology, 1937. YMCA-PRESS)

Father Georgy Florovsky’s book is incorrectly titled; it should have been called The Madness of Russian Theology or, given its broad scope, The Madness of Russian Thought or The Madness of Russian Spiritual Culture. The book has several merits: the novelty of its subject, which previously had no similar works in our literature; it is written independently, albeit in a highly artificial style, and it is read with great interest. The book contains emotional engagement and passion, despite the author's condemnation of these qualities. It includes insightful characterizations, independent thought, and an enormous breadth of knowledge and scholarship. The book concludes with a valuable bibliography spanning more than fifteen pages.

Father Florovsky demonstrates an exceptional intellectual refinement, though he does not provide a true thread or resolution to the issues he addresses. Such a book could only have been written after the war and revolution. All of Florovsky’s spiritual reactionary views are, in essence, endorsed, though with qualifications and with a demand for greater intellectual sophistication. However, political reaction does not play a significant role in the book. The author seems indifferent to the idea of linking Orthodoxy with a sacred monarchy. This work reflects a reaction against humanity and humanism, characteristic of our age, with its demand for internal order and stability.

Yet, the author himself lacks stability, showing a frenzied preoccupation with orthodoxy. The reaction against humanism takes the form of a passionate rejection of romanticism. However, the category of romanticism is so broadly defined, so universal, that romanticism is condemned even in...

THE PHILOSOPHER AND EXISTENCE 1

Доклад прочитанный на IX международном философском конгрессе (посвящ. Декарту) в Сорбонне в 1937 г. Париж.
Н. БЕРДЯЕВ
ФИЛОСОФ И СУЩЕСТВОВАНИЕ

Философы делали большие усилия освободить философию от субъективного присутствия философа. Можно было подумать, что человек мешал объективному познанию. Философ имел свое достоинство познающего в том, чтобы перед лицом познания исчезнуть, как человек, и открыть свое познание от человеческого существования. Философ ищет истину, истина же отождествляется с объективностью. Борьба против субъективного признания человека в философской познании принимала форму борьбы против психологизма и антропологизма. Еще недавно это вело к большой импульсивности Гуссерля. На большом пути истории философской мысли всегда, если не торжествовал, то хотел торжествовать объективизм, отрешение познания от человеческого существования. Можно было подумать, что человек тогда лишь приближается к познанию бытия, когда перестает существовать в своем человеческом качестве. По принадлежности Платона человек принадлежит нелюдскому чувственному миру, в котором нет истины, и он должен подняться до мира идейного, в котором есть истина, но нет уже конкретного человека. Совершенно также в немецком идеализме познание связывается с трансцендентным сознанием, с универсальным разумом, но не с человеком. Разум, открывшийся еще греческой философии, не есть ведь человеческий разум, не есть личный разум, это разум универсальный; безличный, внеличностный и сверхчеловеческий.

Но остается важная проблема, на которую как-будто не обратили достаточного внимания: проблема о действующем в познании ...

Report presented at the IX International Philosophical Congress (dedicated to Descartes) at the Sorbonne in 1937. Paris.
N. BERDYAEV
THE PHILOSOPHER AND EXISTENCE

Philosophers have made great efforts to free philosophy from the subjective presence of the philosopher. One might think that the human being obstructs objective knowledge. The philosopher, as a knower, was expected to disappear before the face of knowledge as a human and to derive their knowledge from a non-human existence. The philosopher seeks truth, and truth is identified with objectivity. The struggle against the subjective acknowledgment of the human being in philosophical knowledge took the form of a fight against psychologism and anthropologism. Not long ago, this led to the significant impetus of Husserl. On the great path of the history of philosophical thought, objectivism has always, if not triumphed, then sought to triumph — the detachment of knowledge from human existence. One might think that a human being approaches the knowledge of being only when they cease to exist in their human quality. According to Plato, a human being belongs to the non-human, sensory world, where there is no truth, and they must ascend to the world of ideas, where truth exists, but the concrete human being no longer does. Similarly, in German idealism, knowledge is linked to transcendental consciousness, to universal reason, but not to the human. Reason, as revealed even in Greek philosophy, is not human reason; it is not personal reason; it is universal reason — impersonal, supra-personal, and superhuman.

Yet, an important problem remains, one that seemingly has not been given sufficient attention: the problem of the active agent in knowledge...

THE PHILOSOPHER AND EXISTENCE 2

...лице, о самом герое познания, о философе. Философ остается человеком, сколько бы он ни отказывался от своей человечности, и его философское познание не может не зависеть от человеческого достоинства и качества его человеческого существования. Философская сущность всегда бывала такой, какой был человек-философ. В философском познании философ всегда вкладывал полную свою человеческую природу и своего человеческого существования. Философ, как всякий подлинный философ, всегда руководствовался высшим духом, а не одним лишь интеллектом, разумом целостным, сущностным, и существует не только разум, но и целостный характер.

К философу, правда, всегда предъявлялось требование очищения, но очищение это понималось, как дисциплина метода, как аскеза чисто интеллектуальная. В действительности ко философскому познанию предшествует целостный духовный путь философа-человека. Разгадка тайны существования может быть достигнута лишь в опыте философии. Но существование не только в конце познания, это только путь философа, существование также и начало этого пути. Философ погружен в существование до начала своего познания, он не только перед существованием, но и в нем. Но эта погруженность в существование не есть еще познание. И вся проблема в том, есть ли переход к познанию как бы угасания и исчезновения существования.

Но ошибочно ставить познающего и его познание перед бытием так, как будто они вне познания не есть бытие, но есть бытие. До того как быть не стало объектом познания, оно было объектом познания. Все большое, значительные философы вкладывали в свою фи

...about the figure, the very hero of knowledge, the philosopher. The philosopher remains a human being, no matter how much they may renounce their humanity, and their philosophical knowledge cannot but depend on the human dignity and quality of their human existence. The essence of philosophy has always been shaped by the nature of the philosopher as a person. In philosophical knowledge, the philosopher has always invested their full human nature and the entirety of their human existence. A philosopher, as any true philosopher, has always been guided by the higher spirit, not by intellect alone, but by a holistic, essential reason, which comprises not only reason but also an integral character.

The philosopher, indeed, has always been required to undergo purification, but this purification was understood as a discipline of method, as a purely intellectual asceticism. In reality, philosophical knowledge is preceded by the holistic spiritual journey of the philosopher as a person. The mystery of existence can only be unraveled through the experience of philosophy. Yet existence is not solely at the end of knowledge; it is merely the philosopher's path. Existence is also the beginning of this path. The philosopher is immersed in existence before the start of their knowledge; they are not only before existence but within it. However, this immersion in existence is not yet knowledge. The whole problem lies in whether there is a transition to knowledge that seems like the fading and disappearance of existence.

It is mistaken to place the knower and their knowledge before being, as though they are not being outside of knowledge, but rather are being. Before being became the object of knowledge, it was already the object of knowledge. All great, significant philosophers invested in their philosophy...

THE PHILOSOPHER AND EXISTENCE 3

...фию свое субъективное присутствие, свой экзистенциальный опыт.
Такими были не только философы экзистенциального типа: Бл. Августин, Паскаль, Мэн де Биран, Шопенгауэр, Киркегард, Ницше, но и философы объективные: Платон, Плотин, св. Фома Аквинат, Декарт, Спиноза, Кант, Фихте, Гегель. Философия, большая философия, всегда была борьбой? жизненной борьбой за смысл, борьбой против тьмы. В известном смысле может быть сказано, что философия всегда была исканием спасения. Философия Платона не менее в этом смысле, чем философия Синоптики и иудаизма, но эта сила борьбы в философии всегда оставалась экзистенциальной. Само познание философии было экзистенциальным и никакая воля к объективности не могла уничтожить этой экзистенциальности.

Идея объективной философии, которая признается наукой по-преимуществу, основана на предположении, что существует в человеке универсальный разум. Познающий должен прийти к обладанию этим разумом. Для этого элиминировать субъективное присутствие человека, так как разум этот сверхчеловеческий. Открытие универсального разума было открытием греческой философии, начиная с Сократа. Человеческое познание соприкасается с бытием через универсальную природу интеллекта (νους). Интеллект — признак духовности в человеке, возвышающий над чувственной природой. На пути этого универсального интеллекта стояли не только св. Фома Аквинат и схоластики, не только Декарт, Спиноза и Лейбниц или Кант, Фихте и Гегель, но и по-иному на пути его пути стоит и Гуссерль. Отсюда новое понимание познания. Познание должно протекать в идеальной, внеличной человеческой сфере. Человеческая природа делится, начиная с Платона, как-бы на две части и обе части оказываются не человечески...

...into their philosophy their subjective presence, their existential experience.
Such figures included not only existential philosophers like St. Augustine, Pascal, Maine de Biran, Schopenhauer, Kierkegaard, and Nietzsche, but also objective philosophers like Plato, Plotinus, St. Thomas Aquinas, Descartes, Spinoza, Kant, Fichte, and Hegel. Philosophy, great philosophy, has always been a struggle — a life struggle for meaning, a struggle against darkness. In a certain sense, it can be said that philosophy has always been a quest for salvation. Plato's philosophy is no less so in this regard than the philosophy of the Cynics or Judaism. But this struggle in philosophy has always remained existential. The very knowledge of philosophy has been existential, and no will toward objectivity could ever eliminate this existential nature.

The idea of objective philosophy, which is recognized as the science par excellence, is based on the assumption that a universal reason exists in humanity. The knower must come to possess this reason. For this, they must eliminate the subjective presence of the individual, as this reason is superhuman. The discovery of universal reason was the achievement of Greek philosophy, starting with Socrates. Human knowledge engages with being through the universal nature of the intellect (νοῦς). Intellect is a sign of spirituality in a person, elevating them above their sensory nature. On the path to this universal intellect stood not only St. Thomas Aquinas and the scholastics, not only Descartes, Spinoza, Leibniz, or Kant, Fichte, and Hegel, but also, in a different way, Husserl. Hence arises a new understanding of knowledge. Knowledge must proceed in an ideal, impersonal human sphere. Human nature, beginning with Plato, seems to be divided into two parts, and both parts turn out to be non-human...

THE PHILOSOPHER AND EXISTENCE 4

..ми, одна стоит выше человека, другая ниже его. Разумная, идеальная, трансцендентная природа — сверхчеловечна, чувственная, эмпирическая, психо-физическая природа — подчеловечна. Разум философа не личный и не человеческий. Личность человеческая в нем источник заблуждения, психологизма, субъективизма.

Эмпиризм и имманентизм подвергли сомнению универсальность разума, но в сущности находятся в его власти, т.к. сам опыт, единственный источник познания был рационализирован и сам поставил себе границы, возможным оказался лишь опыт в пределах разума. Остается непонятным, почему с последовательной эмпирической точки зрения невозможен духовный, мистический опыт.

Проблема, перед которой стоит философская мысль, означает сомнение в универсальности, подлинности того разума, через который должно осуществляться всякое внеличностное познание. Не соответствует ли универсальный разум лишь средне-нормальному сознанию, выработанному в соответствии с известным состоянием общения и известной формой общения людей? Бытие определяет сознание. Существование человека определяет его разум. Разум динамичен, он зависит от состояния человека, от качества его существования. Средне-нормальное сознание, которому приписывают обладание универсальным разумом, имеет прежде всего социальный характер. Познающий — человек и познание человеческого. Субъект познания — экзистенциальен, он существует. И качество познания определяется не отрешением от всякой человечности, а целостной просветленной человечностью, определяется на освобождении от человека, в освобождении человека от рабства и низких состояний, искажающих сознание.

...one is above the human being, the other below. Rational, ideal, transcendent nature is superhuman, while sensory, empirical, psycho-physical nature is subhuman. The reason of the philosopher is neither personal nor human. The human personality within it is the source of error, psychologism, and subjectivism.

Empiricism and immanentism have questioned the universality of reason, yet they essentially remain under its authority, for even experience itself, the sole source of knowledge, has been rationalized and set its own limits, resulting in experience that is confined within the boundaries of reason. It remains unclear why, from a consistently empirical standpoint, spiritual and mystical experience is impossible.

The problem faced by philosophical thought entails doubt in the universality and authenticity of that reason through which all impersonal knowledge is supposed to be realized. Could it be that universal reason corresponds only to an average-normal consciousness, developed in accordance with a certain state of human interaction and a particular form of social communication? Being determines consciousness. A person’s existence determines their reason. Reason is dynamic; it depends on the individual’s state and the quality of their existence. The average-normal consciousness, to which universal reason is attributed, has primarily a social character. The knower is a human, and knowledge is human. The subject of knowledge is existential; they exist. And the quality of knowledge is not defined by detachment from all humanity but by an integrated, enlightened humanity. It is determined through the liberation of the individual — freeing the person from bondage to lower states that distort consciousness.

THE PHILOSOPHER AND EXISTENCE 5

Только такая теория познания может быть названа условно гуманистической теорией познания (теория Шиллера). Но это ничего общего не имеет с прагматизмом и означает понимание человеческой природы, как отображения в ней божественного бытия. Познание антропоцентрично и философия существования должна быть антропоцентричной, познание человеческо и экзистенциально. Но человек не антропоцентричен, человек теоцентричен, и потому только познание возможно, потому только человечность не означает замкнутости человека в самом себе. Человек существует трансцендирующе. При этом бытие понимается, как соответствующее законам разума (как греческая философия), а соответствует целостной человечности. Качество познания, т.е. его истинность, определяется качеством и освобожденностью целостной человечности познающего субъекта. Качество же целостной человечности, качество существования определяется направленностью (интенцией) сознания, от которой зависит сама структура сознания. Направленность же сознания на истину совершенно не означает направленности на объект, т.е. не означает на объективности, а означает направленность на тайну существования. Бытие познается лишь в человеческом существовании. В этом отличие философии от науки. Наука эксцентрична по отношению к человеку, она познает природный мир независимо от человека, как объект. Философия антропоцентрична, она познает мир, в отношении к человеку, как существованию. “Познай самого себя.”

Сознанием начинается философия.

На сознание человека влияют и его религиозные верования, которые нередко вдохновляют его познание. Влияет и социальная среда, которая ограничивает сознание. Религиозные верования...

Only such a theory of knowledge can be conditionally called a humanistic theory of knowledge (Schiller’s theory). However, this has nothing in common with pragmatism and signifies an understanding of human nature as a reflection of divine being within it. Knowledge is anthropocentric, and the philosophy of existence must also be anthropocentric. Knowledge is human and existential. Yet, the human being is not anthropocentric; they are theocentric. Therefore, knowledge is only possible because humanity does not imply confinement within itself. Humanity exists transcendingly.

In this, being is understood as corresponding to the laws of reason (as in Greek philosophy) and corresponds to the wholeness of humanity. The quality of knowledge, i.e., its truth, is determined by the quality and freedom of the holistic humanity of the knowing subject. The quality of holistic humanity, the quality of existence, is determined by the intentionality (direction) of consciousness, which in turn defines the structure of consciousness itself. However, the direction of consciousness toward truth does not imply a focus on the object, i.e., it does not signify objectivity but rather a focus on the mystery of existence. Being is known only within human existence. This is the distinction between philosophy and science. Science is eccentric in relation to humanity; it studies the natural world independently of the human being, as an object. Philosophy is anthropocentric; it studies the world in relation to humanity as existence. "Know thyself."

Philosophy begins with consciousness.

Human consciousness is influenced by religious beliefs, which often inspire knowledge. It is also influenced by the social environment, which limits consciousness. Religious beliefs...

THE PHILOSOPHER AND EXISTENCE 6

влиянию не только тогда, когда философия бывала религиозной, но и тогда, когда она хотела быть объективной, наукообразной, основанной на разуме. Религиозный элемент можно открыть не только у досократиков, у Платона, у Плотина, в средневековой философии, у Мальбранша, у Шеллинга, но и у рационалистов Декарта, Спинозы, Лейбница, у критиков Канта, у Гегеля и Огюста Конта. Более того, неверие философов никогда не означало нейтральности, оно также не нейтрально, как и вера означала определенное религиозное влияние на сознание познающего. Нейтральный разум, нейтральность рационализма есть фикция. Философия всегда была борьбой, борьбой за смысл и ценности, и это нужно открыто сознать.

Огромное значение для общей теории познания имеет социальное познание, и оно еще очень мало разработано, еще не поставлена по настоящему его проблема. Познание есть также и социальное явление и оно является могущественным средством сообщения людей. На универсальном разуме всегда так настаивали потому, что этим устанавливалась общеобязательность, связывающая людей. Познание зависит от степени общности людей, от большей или меньшей их соединенности. Познание связано с человеческим общением и отвлечение от этого общения всегда носит условный характер.

Для разных форм общности существуют и различны разумы, разные качества разума. Так называемый sens commun установлен для наиболее широкого круга общения людей, для того, что называется «общечеловеческой природой». Это и есть разум, претендующий на универсальность. Наиболее общезначимым и объективным является познание, которое проникает в наподобие духовну общность между людьми, которое одинаково существует и для людей внутреннего со...

...not only when philosophy was religious but also when it aimed to be objective, scientific, and based on reason. The religious element can be found not only in the pre-Socratics, Plato, Plotinus, medieval philosophy, Malebranche, Schelling, but also in the rationalists Descartes, Spinoza, Leibniz, in the critics of Kant, in Hegel, and Auguste Comte. Moreover, the disbelief of philosophers has never implied neutrality; it is as non-neutral as belief, indicating a specific religious influence on the consciousness of the knower. The idea of neutral reason, the neutrality of rationalism, is a fiction. Philosophy has always been a struggle—a struggle for meaning and values—and this must be openly acknowledged.

Social knowledge has enormous significance for the general theory of knowledge, yet it remains underdeveloped and its problem has not been adequately posed. Knowledge is also a social phenomenon and serves as a powerful means of communication between people. Universal reason has always been emphasized because it establishes universality, which binds people together. Knowledge depends on the degree of human interconnectedness, on the greater or lesser unity among them. Knowledge is tied to human communication, and any abstraction from this communication is always conditional.

For different forms of community, there exist different kinds of reason, different qualities of reason. The so-called sens commun (common sense) is established for the broadest range of human interaction and what is called "universal human nature." This is the reason that claims universality. The most universally significant and objective knowledge is that which penetrates a kind of spiritual community among people, existing equally for individuals both within...

THE PHILOSOPHER AND EXISTENCE 7

вершенно разобщенных, внешне же образованных как-бы широкий, охватывающий все образованное человечество круг. Науки физически и математически обладают наибольшей обязательностью и объективностью и они одинаково существуют для людей, принадлежащих к разным духовным мирам, разным религиозным верованиям, разным нациям и социальным классам. Никакой духовной общности не нужно, чтобы признать истину математики. Для марксизма, ставящего познание в зависимость от классового положения, с трудом распространяется классовая точка зрения на математику, физику, химию. Уже науки гуманитарные предполагают наибольшую общность людей. Науки о духе очень зависят от духовного состояния людей, к которым они обращены и предполагаемые ими истины предполагают большую духовную общность людей. Не всем можно доказать само существование духа. Но наука о духе есть философия. И философия никогда не обладала обязательностью и объективностью точных наук и она была убедительна лишь для тех, которые имели известную степень духовной общности с философом, представляющим философский истины. Так например, платонизм убедителен лишь для особой духовной природы людей, составляющих секту платоников, для очень многих он непонятен и ничего не говорит. Истинны религиозного порядка предполагают наибольшую духовную общность людей. Для людей данного религиозного круга истины религиозные самые общеобязательные и объективны, но они представляются совершенно субъективными и не обязательными для тех, которые находятся вне этого круга, вне этого духовной общности.

...completely isolated yet externally formed into a broad circle, encompassing all of educated humanity. The physical and mathematical sciences possess the highest degree of necessity and objectivity, and they exist equally for people belonging to different spiritual worlds, various religious beliefs, different nations, and social classes. No spiritual community is required to acknowledge the truth of mathematics. For Marxism, which ties knowledge to class position, it is difficult to extend a class-based perspective to mathematics, physics, or chemistry. The humanities, however, presuppose a greater communal unity among people.

The sciences of the spirit are highly dependent on the spiritual state of the individuals they address, and the truths they propose require a deeper spiritual community among people. Not everyone can be convinced of the very existence of spirit. Yet the science of the spirit is philosophy. Philosophy has never possessed the necessity and objectivity of the exact sciences; it has been convincing only to those who share a certain degree of spiritual commonality with the philosopher presenting philosophical truths. For instance, Platonism is convincing only to individuals with a specific spiritual nature who form the sect of Platonists. To many others, it is incomprehensible and meaningless. Religious truths, on the other hand, require the highest spiritual unity among people. For those within a particular religious circle, religious truths are the most universally binding and objective, yet they appear entirely subjective and non-binding to those outside that circle, outside that spiritual community.

THE PHILOSOPHER AND EXISTENCE 8

Все это наводит на мысль, что логическая общеобязательность, к которой так стремятся философы, носит социальный характер и выработана для наиболее широкого и наиболее интимного круга общности людей, для средне-нормального социального сознания. Объективация познания есть тоже его социализация. Это совсем не нужно понимать так, что логика есть просто продукт социальной среды. Но это значит, что разум, действуя в социальной среде, и находится в ней в соответствии, т.е. обнаруживает себя в зависимости от социальной общности людей. Максимальная объективация познания соответствует социальному миру, в котором нет духовной общности, нет духовно разобщенного, и для этого мира устанавливают социальное сознание. [...] закон огромное значение в человеческой жизни, как например, право, и в ней заключается тайна существования и не достигается общение людей.

Объективация в познании есть отчуждение человеческой природы, вырванной извнутрь во вне. Но вина тут не в познании, которое в самой объектифицированной форме несет положительную миссию для мира, а в состоянии этого мира, в котором человек оторван от человека, от мира и Бога. Само существование не может быть объектом познания. Познанию тайны существования не объективное знание, но объективное познание, это наоборот, "субъективное" познание. Философия может быть лишь антропоцентрична не в прагматическом смысле, а в том смысле, что тайна познания бытия раскрывается лишь в человеческом существовании, как в вершине бытия, как в наиболее конкретно-универсальном. Истина лежит не в субъекте, а не в объекте.

All of this leads to the idea that the logical universality, which philosophers strive for, has a social character and is developed for the broadest and most intimate circle of human community, for the average-normal social consciousness. The objectification of knowledge is also its socialization. This should not be understood to mean that logic is merely a product of the social environment. Rather, it implies that reason, acting within the social environment, aligns with it, revealing itself in dependence on the social community of people. The highest degree of objectification of knowledge corresponds to a social world where there is no spiritual community, no spiritual division, and where social consciousness is established for this world. [...] Law has enormous significance in human life, as does, for example, justice, and within it lies the mystery of existence, though it does not achieve true human connection.

Objectification in knowledge is the alienation of human nature, torn from within to the outside. However, the fault does not lie in knowledge itself, which, even in its most objectified form, carries a positive mission for the world, but rather in the condition of this world, in which the human being is estranged from other humans, from the world, and from God. Existence itself cannot be the object of knowledge. The knowledge of the mystery of existence is not objective knowledge but "subjective" knowledge. Philosophy can only be anthropocentric, not in a pragmatic sense, but in the sense that the mystery of being is revealed only within human existence, as the pinnacle of being, as the most concretely universal. Truth lies neither solely in the subject nor in the object.

THE PHILOSOPHER AND EXISTENCE 9

И парадокс заключается в том, что именно субъективная истина "объективна". "Объективная" же истина субъективна. Субъект сотворен Богом, объект же есть создание субъекта. Объективация есть продукт субъекта. Субъект же есть порождение бытия, высшего чем он.

К этому приводит та философия, которая сейчас называется экзистенциальной. Само слово происходит от Киркегарда и сам он был в глубоком и подлинном смысле экзистенциальным философом. Его философия была личной, субъективной, обнаруживающей смысл существования. Но сейчас наибольшую известность приобрела экзистенциальная философия благодаря двум замечательным немецким философам — Гейдеггеру и Ясперсу. Тип их философии, однако, очень отличается от экзистенциальной философии Киркегарда или Ницше, Фомы Аквината или Паскаля. Они хотят новые проблемы экзистенциальной философии, как например, проблему заботы, das Man, смерти, пограничного положения человека и пр., разрешить в форме академической, науко-образной философии, продолжая работать понятиями. Ясперс в своей наиболее последней книге Vernunft und Existenz, в сущности признал, что экзистенциальная философия невозможна, что философ всегда действует как бы за пределами философии. Существование не в начале, а в конце. Но это в сущности значит, что философское познание остается во власти объективации. Экзистенциальный субъект в философии Гейдеггера и Ясперса не чувствуется.

Возможность экзистенциальной философии, которая должна заменить старую метафизику, основанную на понятиях и гипотезах разума, на примат общего, отражена в новой антропоцентрической философии, изживающей познание от полноты человеческого существ.

And the paradox lies in the fact that it is precisely subjective truth that is “objective.” “Objective” truth, on the other hand, is subjective. The subject is created by God, while the object is a creation of the subject. Objectification is a product of the subject. Yet, the subject itself is a manifestation of being, something higher than itself.

This is the direction of the philosophy now called existential. The term itself comes from Kierkegaard, who, in the deepest and truest sense, was an existential philosopher. His philosophy was personal, subjective, and revealed the meaning of existence. However, today, existential philosophy has gained its greatest prominence thanks to two remarkable German philosophers—Heidegger and Jaspers. The type of philosophy they practice, however, is quite different from the existential philosophy of Kierkegaard, Nietzsche, Thomas Aquinas, or Pascal. They aim to resolve new problems of existential philosophy—such as the problem of care, das Man, death, the human condition at the boundary of existence, and so on—in the form of academic, scientifically oriented philosophy, continuing to work with concepts.

Jaspers, in his latest book Vernunft und Existenz, essentially admitted that existential philosophy is impossible, that the philosopher always acts as if outside the boundaries of philosophy. Existence is not at the beginning but at the end. This, in essence, means that philosophical knowledge remains under the power of objectification. The existential subject is not felt in the philosophies of Heidegger and Jaspers.

The possibility of an existential philosophy, which must replace the old metaphysics based on the concepts and hypotheses of reason, on the primacy of the general, is reflected in the new anthropocentric philosophy, which seeks to overcome knowledge through the fullness of human existence...

THE PHILOSOPHER AND EXISTENCE 10

Философ познает всегда не отвлеченным и изолированным интеллектом, а своим целостным духом, целостной совокупностью своих духовных сил. Эмоциональная и волевая сторона природы философа также участвует в процессе познания, но подчиняясь целостному духу. Очищение познающего, необходимое для познания, означает не очищение от эмоциональных и волевых элементов, а одухотворение этих эмоциональных и волевых элементов.

Восточные отцы церкви учили, что мысль должна быть положена в сердце и этим восстанавливалась целостность человеческой природы. Это имеет и чисто философский смысл. Философское познание не может быть оторвано от сердца, сердцевины человеческой природы, и в сущности большая философия никогда не была оторвана от сердца. (Слова Паскаля о сердце и разуме: Le cœur a ses raisons que la raison ne connaît point.) Но сердце может изменять разум. В субъективном, в человеческом существовании может раскрыться тайна существования, закрытая в объективном существовании, потому что человек не изолированная монада, а микрокосм. И в субъективности человека, всего человека, есть тайна субъективности всего мира. Философское познание, как познание духа и человека, не может быть объективированным познанием, оно должно проникать сверх на все ступени объективированного познания и раскрывать их смысл и значение.

Переход к тому типу философии, которая ставит в центр интереса самого философа, означает преодоление всей натуралистической метафизики, которая всегда объективирует продукты мысли, всегда гипостазирует понятия, и всегда находится во власти отвлеченно общего.

he philosopher always knows not through an abstract or isolated intellect but through their holistic spirit, the totality of their spiritual forces. The emotional and volitional aspects of the philosopher's nature also participate in the process of knowledge, but they are subordinated to the holistic spirit. The purification of the knower, essential for knowledge, does not mean cleansing away emotional and volitional elements but spiritualizing those emotional and volitional elements.

The Eastern Church Fathers taught that thought must be placed in the heart, thereby restoring the integrity of human nature. This also has a purely philosophical meaning. Philosophical knowledge cannot be separated from the heart—the core of human nature—and, in essence, great philosophy has never been detached from the heart. (Pascal's words about the heart and reason: Le cœur a ses raisons que la raison ne connaît point—“The heart has its reasons which reason knows nothing of.”) Yet the heart can transform reason. In the subjective, in human existence, the mystery of existence—hidden in objective existence—can be revealed, for the human being is not an isolated monad but a microcosm. And within human subjectivity, within the entirety of the human being, lies the mystery of the subjectivity of the entire world. Philosophical knowledge, as the knowledge of spirit and humanity, cannot be objectified; it must transcend all levels of objectified knowledge and uncover their meaning and significance.

The shift toward a philosophy that places the philosopher themselves at the center of interest signifies overcoming all naturalistic metaphysics, which always objectifies the products of thought, always hypostasizes concepts, and is always under the power of abstract universality.

THE PHILOSOPHER AND EXISTENCE 11

Основные проблемы философии – проблемы личности, свободы духа, любви, зла, общения, смерти, времени и вечности, и они должны быть пережиты философом. Философия всегда была не только любомудрием, но и, вопреки Гуссерлю, всегда была мудрость, т.е. целостным познанием духа, обретением целого экзистенциального смысла.

The fundamental problems of philosophy—the problems of personality, the freedom of spirit, love, evil, communion, death, time, and eternity—must be experienced by the philosopher. Philosophy has always been not only a love of wisdom but, contrary to Husserl, it has always been wisdom itself, that is, the holistic knowledge of the spirit, the attainment of complete existential meaning.